viking_orthodox (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} viking_orthodox) wrote,@ 2009-04-28 00:20:00 |
|
О лжехристианстве
Введение к заметке «О законе естественном».
Всевозможные псевдохристианские деноминации, базирующиеся на псевдорелигиозном гуманизме, извращают библейские понятия о Боге, мiре и человеке, тем самым исповедуя нечто противоположное христианской доктрине. Псевдорелигиозный, псевдохристианский гуманизм – это человекобожность, религия грядущего в этот мiр антихриста – человекобога. Подлинное же христианство – это Богочеловечность, религия повторно грядущего в мiр сей Богочеловека – Яшуа Мессии. Очевидно, что лжехристианский гуманизм и подлинное христианство противоположны по духу, направлению и образу деятельности в этом мiре.
Проблема состоит в том, что лжехристиане-гуманисты, находясь во власти князя мiра сего, диавола, эксплуатируют библейскую тематику, фразеологию и терминологию, наполняя их противоположным по духу содержанием, заимствованным у мiра сего, у безбожного человечества. Библейские понятия об истине, добре, красоте и свободе лжехристиане заменяют т.н. «общечеловеческими ценностями», безбожными понятиями, господствующими в мiре сем. Мерою всех вещей и определением всех понятий становится «человек», а «Бог» в данной системе ценностей служит лишь вспомогательным абстрактным понятием – понятием, санкционирующим гуманистичекую религию, где человек и человечность (рассматриваемые вне Бога) стоят на первом месте. Иная система ценностей в христианстве: Бог и Божественность на первом месте. Мерою всех вещей и определением всех понятий является исключительно Бог, только Он через внутреннее откровение даёт человеку подлинное понимание библейских истин, даёт совершенно иной, неотмiрный взгляд на человека и человечность. Псевдорелигиозный гуманизм есть любовь к безбожному человечеству, с данной, субъективной точки зрения представляющая отношение Бога к мiру и человеку. А христианство есть любовь к Богу, объективно созерцающая отношение Бога к мiру и человеку. Следовательно, у гуманизма и христианства противоположные точки зрения, противоположные понятия о Боге, о Его отношении к мiру сему и к человеку, поскольку предметы любви у лжехристиан-гуманистов и подлинных христиан – противоположны.
В чём же причина такой противоложности? Для ответа на данный вопрос необходимо рассмотреть природу человека как таковую. Согласно св. Библии, человек состоит из духа, души и тела (1 Фес. 5:23). Дух в человеке – религиозное начало, соединяющее с Богом и указывающее предмет любви. У лжехристиан-гуманистов, впрочем, как и у безбожного человечества, дух опрокинут, рассеян в душе, душа своими помыслами через тело излита во внешний мiр, тело же является проводником душевных, недуховных (фактически безбожных) действований в этом мiре. Несмотря на то, что гуманисты-лжехристиане имеют некоторое понятие о Боге (фактически недействительное и абстрактное), направление духа у них безбожное, обращенное к душе, к плоти и внешнему мiру, что и определяет предмет их любви и служения. При такой направленности духа душевные ценности воспринимаются в качестве духовных, человеческие представления о добре и зле – в качестве религиозных, происходит подмена содержания библейских понятий. У подлинных же христиан дух устремлен к Богу, душа сосредоточена в духе, а тело подчинено душе и является проводником духовных и Божественных действований во внешнем мiре. При такой направленности духа душевные ценности наполняются духовным содержанием, человеческие представления о добре и зле одухотворяются, переосмысливаются, становятся Божественными и подлинно-религиозными. Христианский мыслитель И. Ильин пишет:
«Начало духа указывает любви её верный предмет, ограничивает её и видоизменяет её обличие и проявление…
Только дух, духовная сила в человеке, как бы её ни называть – “духовный вкус”, “чутье к совершенству”, “видение Божественного”, “боголюбивый ум”, “очевидность”, – только эта сила открывает человеку настоящий, подлинный, достойный Предмет для его любви, тот Предмет, который сам по себе выше мiра, но который таится и в природе, и в вещах, и в людях, и в человеческих отношениях и созданиях, которым стоит жить, который стоит любить и за который поэтому стоит и умереть… Настоящее достижение человека начинается тогда, когда страсть его прилепляется к Божественному Предмету или, иначе, когда луч Совершенного пронизывает душу человека до самого дна его страстного чувствилища. Тогда человеческая страсть начинает из глубины сиять пронизавшими её Божественными лучами, и сам человек становится частицею Божественного огня. Но лишь постольку человек и может верно постигнуть и осуществить две основные заповеди Христа о любви в их взаимной связи и последовательности.
Из этих двух заповедей первая направляет “все сердце”, и “всю душу”, и “все разумение”, и “всю крепость” человеческого существа и его любви – к Богу; вторая учит “любить ближнего как самого себя” (Мф. 22:37-40; Мр. 12:29-31; Лк. 10:26-28). Тот, кто исполняет первую заповедь и обращается к Богу всеми чувствами, всем воображением, всею мыслью и всею волею, и притом так, что все эти силы личной души становятся несомыми, насыщенными любовью, – тот обновляется в этом духовном единении всем своим существом и всем видением, и созидает в себе сына Божиего, и затем, обращаясь к мiру и людям, он неизбежно видит их по-новому и вступает с ними в новые отношения. Это новое видение и новое отношение определяется тем, что он, научившись при осуществлении первой заповеди верно чувствовать, и воображать, и мыслить, и желать Божественное, – вслед за тем впервые находит и в мiре, и в людях тот духовный, тот Божественный состав, который в Боге и через Бога указывает ему его “ближнего” и пробуждает в душе подлинную духовную любовь к нему. Исполнение первой заповеди открывает человеку Бога и тем вообще отверзает ему его духовное око. Но именно поэтому исполнение второй заповеди невозможно вне первой и помимо первой. То, что следует любить в ближнем как “самого себя”, есть не просто земной, животный состав человеческий, со всем его животным самочувствием, со всеми его земными потребностями и удовольствиями, со всем его претендующим самодовольством, но это есть луч Божий в чужой душе, частица Божественного огня, духовная личность, сын Божий. Подлинное братство людей открывается только через Бога; люди суть братья лишь постольку, поскольку они дети Божии… Ибо научившийся видеть и цельно любить Божественное необходимо будет любить это Божественное всюду, где увидит и найдёт Его. Мало того, он всегда будет искать в других именно Его, чувствуя себя связанным прежде всего с Ним, а уже через Него и в Нем – с другими людьми…
Все это можно выразить так, что подлинное отношение к Богу предшествует установлению верной любви к ближнему, ибо любить ближнего значит любить в нем начало Божественное, начало живого добра. Любовь к Богу открывает человеку новое измерение вещей и людей. Согласно этому измерению, человек есть нечто большее, чем это единичное, одушевленное животное, чем этот единичный субъект, в нем есть нечто большее, чем “он сам” во всей его “субъективности”: и это-то большее, сверхсубъективное, несмотря на свою “субъективность”, – есть как раз его дух, его главное, настоящий “Он Сам”. Настоящая любовь есть связь духа с духом, а потом уже и в эту меру – всё остальное: связь души с душою и тела с телом, но именно постольку это уже не просто связь душ и тел, а духовная связь одухотворенных душ и духом освященных тел. Настоящая любовь связывает любящего не со всем существующим и живущим без различия: но только с Божественным во всём, что есть и живёт; именно с искрою, с лучом, с прообразом и ликом… Она вступает в единение и отождествление только с живым добром, но это единение есть безусловное – на жизнь и на смерть. Она не объединяется с началом зла, но отходит от него и противопоставляет себя ему, и это противопоставление есть тоже безусловное – на жизнь и на смерть. Начало духа есть начало предметного выбора и религиозной преданности. И этой силой религиозной преданности, избравшей Божественное и прилепившейся к Нему, одухотворенная любовь вносит во всё свое отношение: и к Богу, и к Церкви… и к своему народу, и к его вещественным и личным алтарям, и к своей семье… Такая любовь перестраивает в душе всё мiровосприятие и всё отношение к ценностям мiра. Все грани проходят для неё по-новому и иначе, и всё определяется Божественностью и Её освящающим присутствием. Так, обычное, религиозно-слепое воззрение полагает, что полезное выше священного, что человек выше вещи и что “много людей” выше одного человека; оно “убеждено”, что все люди “равны”, что всякий человек имеет право на жизнь и что последнее слово всегда принадлежит “гуманности”; оно считает, что самое ужасное – это голод и страдание, и что жить на земле тем лучше, чем больше довольных и счастливых людей; оно не сомневается в том, что здоровье лучше болезни, что власть лучше подчинения, что богатство лучше бедности и что жизнь всегда лучше смерти.
Совсем иначе видит и расценивает всё это духовная любовь. Для неё священное всегда выше полезного: земной вред ей не безусловно страшен и слишком человеческая польза не привлекательна. Она знает “вещи”, которые выше человека, и в один великий момент человеческой истории вервие этой любви изгнало торгующую пошлость из вещественного храма. В её глазах множество людей как таковое не может ни составить, ни заменить истинного качества одного человека, так что “один человек стоит десяти тысяч, если он самый лучший”. Духовная любовь знает, что люди не равны и что они “разнствуют” друг от друга, как “звезда от звезды” (1 Кор. 15:39-41). Она знает также, что всякий человек должен заслужить и оправдать свое право на жизнь, что есть люди, которым лучше не родиться, и есть другие, которым лучше быть убитыми, чем злодействовать (Мф. 18:6; Мр. 9:42; Лк. 17:1-2). Духовная любовь, владея источником истинного, боголюбивого человеколюбия, ведает цену и соблазны сентиментальной гуманности и не обольщается ею. Она понимает религиозный смысл страдания и духовно-очистительную силу неядения и всегда предвидит нечто гораздо более ужасное, чем страдание и голод. Она не измеряет усовершенствование человеческой жизни – довольством отдельных людей или счастьем человеческой массы; ей ведомы все духовные опасности, связанные с наличностью земного наслаждения, и все духовное значение его утраты. Её видение давно открыло ей, почему болезнь может быть лучше здоровья, подчинение – лучше власти, бедность – лучше богатства. И именно сила этого видения укрепила её в убеждении, что доблестная смерть всегда лучше позорной жизни и что каждый человек определяет себя перед лицом Божиим именно тем моментом, который заставляет его предпочесть смерть. Таким образом, начало духа, указывая любви её верный предмет, меняет в корне её основное направление и всё наполняющее её содержание. За прежними именами и обличиями разумеются уже новые, иные предметы и состояния, и эти новые предметы требуют от души нового отношения к себе, требуют – и получают его. И в результате этого неизбежно перерождается самый акт любви в его основном душевно-духовном строении: он приобретает новые пределы, новые формы и проявления» (О сопротивлении злу силой).
Итак, «настоящая любовь связывает любящего не со всем существующим и живущим без различия: но только с Божественным во всём, что есть и живёт; именно с искрою, с лучом, с прообразом и ликом», т.е. с тем, что избрано и отмечено Богом. Ибо принцип избранничества – фундаментальный принцип христианской религии. Духовные предки христиан, ессеи, давали обет при вступлении в общину:
«Любить всё, что ЯХВЕ избрал, и ненавидеть всё, что ЯХВЕ отверг» (Устав Общины), – что, согласно библейскому мiропониманию, означает:
– любовь к «роду избранному» (1 Пет. 2:9), «роду правому» (Пс. 23:6); любовь к «сынам света» (Лк. 16:8; 1 Фес. 5:5), ко всем верным, которые в едином теле избранного рода суть ближние и «члены друг другу» (Еф. 4:25);
– и ненависть к роду отверженному, «роду строптивому и извращенному» (Фил. 2:15), ненависть к «сынам тьмы» (1 Фес. 5:5), ко всем неверным, которые «уже осуждены» (Ин. 3:18; ср. Ин. 3:36).
По причине вошедшего в мiр зла род людской разделился на два семени: на «семя жены» и «семя змия», между которыми Бог положил вечную и непримиримую вражду (Быт. 3:15; ср. 1 Ин. 3:10), что подтверждается словами Мессии:
«Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение» (Лк. 12:51)…
Развитие и завершение данной темы находится в заметках:
«О законе естественном» и «Ответ на возражение непротивленца».
Всевозможные псевдохристианские деноминации, базирующиеся на псевдорелигиозном гуманизме, извращают библейские понятия о Боге, мiре и человеке, тем самым исповедуя нечто противоположное христианской доктрине. Псевдорелигиозный, псевдохристианский гуманизм – это человекобожность, религия грядущего в этот мiр антихриста – человекобога. Подлинное же христианство – это Богочеловечность, религия повторно грядущего в мiр сей Богочеловека – Яшуа Мессии. Очевидно, что лжехристианский гуманизм и подлинное христианство противоположны по духу, направлению и образу деятельности в этом мiре.
Проблема состоит в том, что лжехристиане-гуманисты, находясь во власти князя мiра сего, диавола, эксплуатируют библейскую тематику, фразеологию и терминологию, наполняя их противоположным по духу содержанием, заимствованным у мiра сего, у безбожного человечества. Библейские понятия об истине, добре, красоте и свободе лжехристиане заменяют т.н. «общечеловеческими ценностями», безбожными понятиями, господствующими в мiре сем. Мерою всех вещей и определением всех понятий становится «человек», а «Бог» в данной системе ценностей служит лишь вспомогательным абстрактным понятием – понятием, санкционирующим гуманистичекую религию, где человек и человечность (рассматриваемые вне Бога) стоят на первом месте. Иная система ценностей в христианстве: Бог и Божественность на первом месте. Мерою всех вещей и определением всех понятий является исключительно Бог, только Он через внутреннее откровение даёт человеку подлинное понимание библейских истин, даёт совершенно иной, неотмiрный взгляд на человека и человечность. Псевдорелигиозный гуманизм есть любовь к безбожному человечеству, с данной, субъективной точки зрения представляющая отношение Бога к мiру и человеку. А христианство есть любовь к Богу, объективно созерцающая отношение Бога к мiру и человеку. Следовательно, у гуманизма и христианства противоположные точки зрения, противоположные понятия о Боге, о Его отношении к мiру сему и к человеку, поскольку предметы любви у лжехристиан-гуманистов и подлинных христиан – противоположны.
В чём же причина такой противоложности? Для ответа на данный вопрос необходимо рассмотреть природу человека как таковую. Согласно св. Библии, человек состоит из духа, души и тела (1 Фес. 5:23). Дух в человеке – религиозное начало, соединяющее с Богом и указывающее предмет любви. У лжехристиан-гуманистов, впрочем, как и у безбожного человечества, дух опрокинут, рассеян в душе, душа своими помыслами через тело излита во внешний мiр, тело же является проводником душевных, недуховных (фактически безбожных) действований в этом мiре. Несмотря на то, что гуманисты-лжехристиане имеют некоторое понятие о Боге (фактически недействительное и абстрактное), направление духа у них безбожное, обращенное к душе, к плоти и внешнему мiру, что и определяет предмет их любви и служения. При такой направленности духа душевные ценности воспринимаются в качестве духовных, человеческие представления о добре и зле – в качестве религиозных, происходит подмена содержания библейских понятий. У подлинных же христиан дух устремлен к Богу, душа сосредоточена в духе, а тело подчинено душе и является проводником духовных и Божественных действований во внешнем мiре. При такой направленности духа душевные ценности наполняются духовным содержанием, человеческие представления о добре и зле одухотворяются, переосмысливаются, становятся Божественными и подлинно-религиозными. Христианский мыслитель И. Ильин пишет:
«Начало духа указывает любви её верный предмет, ограничивает её и видоизменяет её обличие и проявление…
Только дух, духовная сила в человеке, как бы её ни называть – “духовный вкус”, “чутье к совершенству”, “видение Божественного”, “боголюбивый ум”, “очевидность”, – только эта сила открывает человеку настоящий, подлинный, достойный Предмет для его любви, тот Предмет, который сам по себе выше мiра, но который таится и в природе, и в вещах, и в людях, и в человеческих отношениях и созданиях, которым стоит жить, который стоит любить и за который поэтому стоит и умереть… Настоящее достижение человека начинается тогда, когда страсть его прилепляется к Божественному Предмету или, иначе, когда луч Совершенного пронизывает душу человека до самого дна его страстного чувствилища. Тогда человеческая страсть начинает из глубины сиять пронизавшими её Божественными лучами, и сам человек становится частицею Божественного огня. Но лишь постольку человек и может верно постигнуть и осуществить две основные заповеди Христа о любви в их взаимной связи и последовательности.
Из этих двух заповедей первая направляет “все сердце”, и “всю душу”, и “все разумение”, и “всю крепость” человеческого существа и его любви – к Богу; вторая учит “любить ближнего как самого себя” (Мф. 22:37-40; Мр. 12:29-31; Лк. 10:26-28). Тот, кто исполняет первую заповедь и обращается к Богу всеми чувствами, всем воображением, всею мыслью и всею волею, и притом так, что все эти силы личной души становятся несомыми, насыщенными любовью, – тот обновляется в этом духовном единении всем своим существом и всем видением, и созидает в себе сына Божиего, и затем, обращаясь к мiру и людям, он неизбежно видит их по-новому и вступает с ними в новые отношения. Это новое видение и новое отношение определяется тем, что он, научившись при осуществлении первой заповеди верно чувствовать, и воображать, и мыслить, и желать Божественное, – вслед за тем впервые находит и в мiре, и в людях тот духовный, тот Божественный состав, который в Боге и через Бога указывает ему его “ближнего” и пробуждает в душе подлинную духовную любовь к нему. Исполнение первой заповеди открывает человеку Бога и тем вообще отверзает ему его духовное око. Но именно поэтому исполнение второй заповеди невозможно вне первой и помимо первой. То, что следует любить в ближнем как “самого себя”, есть не просто земной, животный состав человеческий, со всем его животным самочувствием, со всеми его земными потребностями и удовольствиями, со всем его претендующим самодовольством, но это есть луч Божий в чужой душе, частица Божественного огня, духовная личность, сын Божий. Подлинное братство людей открывается только через Бога; люди суть братья лишь постольку, поскольку они дети Божии… Ибо научившийся видеть и цельно любить Божественное необходимо будет любить это Божественное всюду, где увидит и найдёт Его. Мало того, он всегда будет искать в других именно Его, чувствуя себя связанным прежде всего с Ним, а уже через Него и в Нем – с другими людьми…
Все это можно выразить так, что подлинное отношение к Богу предшествует установлению верной любви к ближнему, ибо любить ближнего значит любить в нем начало Божественное, начало живого добра. Любовь к Богу открывает человеку новое измерение вещей и людей. Согласно этому измерению, человек есть нечто большее, чем это единичное, одушевленное животное, чем этот единичный субъект, в нем есть нечто большее, чем “он сам” во всей его “субъективности”: и это-то большее, сверхсубъективное, несмотря на свою “субъективность”, – есть как раз его дух, его главное, настоящий “Он Сам”. Настоящая любовь есть связь духа с духом, а потом уже и в эту меру – всё остальное: связь души с душою и тела с телом, но именно постольку это уже не просто связь душ и тел, а духовная связь одухотворенных душ и духом освященных тел. Настоящая любовь связывает любящего не со всем существующим и живущим без различия: но только с Божественным во всём, что есть и живёт; именно с искрою, с лучом, с прообразом и ликом… Она вступает в единение и отождествление только с живым добром, но это единение есть безусловное – на жизнь и на смерть. Она не объединяется с началом зла, но отходит от него и противопоставляет себя ему, и это противопоставление есть тоже безусловное – на жизнь и на смерть. Начало духа есть начало предметного выбора и религиозной преданности. И этой силой религиозной преданности, избравшей Божественное и прилепившейся к Нему, одухотворенная любовь вносит во всё свое отношение: и к Богу, и к Церкви… и к своему народу, и к его вещественным и личным алтарям, и к своей семье… Такая любовь перестраивает в душе всё мiровосприятие и всё отношение к ценностям мiра. Все грани проходят для неё по-новому и иначе, и всё определяется Божественностью и Её освящающим присутствием. Так, обычное, религиозно-слепое воззрение полагает, что полезное выше священного, что человек выше вещи и что “много людей” выше одного человека; оно “убеждено”, что все люди “равны”, что всякий человек имеет право на жизнь и что последнее слово всегда принадлежит “гуманности”; оно считает, что самое ужасное – это голод и страдание, и что жить на земле тем лучше, чем больше довольных и счастливых людей; оно не сомневается в том, что здоровье лучше болезни, что власть лучше подчинения, что богатство лучше бедности и что жизнь всегда лучше смерти.
Совсем иначе видит и расценивает всё это духовная любовь. Для неё священное всегда выше полезного: земной вред ей не безусловно страшен и слишком человеческая польза не привлекательна. Она знает “вещи”, которые выше человека, и в один великий момент человеческой истории вервие этой любви изгнало торгующую пошлость из вещественного храма. В её глазах множество людей как таковое не может ни составить, ни заменить истинного качества одного человека, так что “один человек стоит десяти тысяч, если он самый лучший”. Духовная любовь знает, что люди не равны и что они “разнствуют” друг от друга, как “звезда от звезды” (1 Кор. 15:39-41). Она знает также, что всякий человек должен заслужить и оправдать свое право на жизнь, что есть люди, которым лучше не родиться, и есть другие, которым лучше быть убитыми, чем злодействовать (Мф. 18:6; Мр. 9:42; Лк. 17:1-2). Духовная любовь, владея источником истинного, боголюбивого человеколюбия, ведает цену и соблазны сентиментальной гуманности и не обольщается ею. Она понимает религиозный смысл страдания и духовно-очистительную силу неядения и всегда предвидит нечто гораздо более ужасное, чем страдание и голод. Она не измеряет усовершенствование человеческой жизни – довольством отдельных людей или счастьем человеческой массы; ей ведомы все духовные опасности, связанные с наличностью земного наслаждения, и все духовное значение его утраты. Её видение давно открыло ей, почему болезнь может быть лучше здоровья, подчинение – лучше власти, бедность – лучше богатства. И именно сила этого видения укрепила её в убеждении, что доблестная смерть всегда лучше позорной жизни и что каждый человек определяет себя перед лицом Божиим именно тем моментом, который заставляет его предпочесть смерть. Таким образом, начало духа, указывая любви её верный предмет, меняет в корне её основное направление и всё наполняющее её содержание. За прежними именами и обличиями разумеются уже новые, иные предметы и состояния, и эти новые предметы требуют от души нового отношения к себе, требуют – и получают его. И в результате этого неизбежно перерождается самый акт любви в его основном душевно-духовном строении: он приобретает новые пределы, новые формы и проявления» (О сопротивлении злу силой).
Итак, «настоящая любовь связывает любящего не со всем существующим и живущим без различия: но только с Божественным во всём, что есть и живёт; именно с искрою, с лучом, с прообразом и ликом», т.е. с тем, что избрано и отмечено Богом. Ибо принцип избранничества – фундаментальный принцип христианской религии. Духовные предки христиан, ессеи, давали обет при вступлении в общину:
«Любить всё, что ЯХВЕ избрал, и ненавидеть всё, что ЯХВЕ отверг» (Устав Общины), – что, согласно библейскому мiропониманию, означает:
– любовь к «роду избранному» (1 Пет. 2:9), «роду правому» (Пс. 23:6); любовь к «сынам света» (Лк. 16:8; 1 Фес. 5:5), ко всем верным, которые в едином теле избранного рода суть ближние и «члены друг другу» (Еф. 4:25);
– и ненависть к роду отверженному, «роду строптивому и извращенному» (Фил. 2:15), ненависть к «сынам тьмы» (1 Фес. 5:5), ко всем неверным, которые «уже осуждены» (Ин. 3:18; ср. Ин. 3:36).
По причине вошедшего в мiр зла род людской разделился на два семени: на «семя жены» и «семя змия», между которыми Бог положил вечную и непримиримую вражду (Быт. 3:15; ср. 1 Ин. 3:10), что подтверждается словами Мессии:
«Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение» (Лк. 12:51)…
2007 год, осень. Земля Кубанская.
Развитие и завершение данной темы находится в заметках:
